She’s watching the detectives oh he’s so cute
She’s watching the detectives oh as they shoot, shoot, shoot

«DuranDuran»

«В желтом свете фонаря она увидела, как преступник заносит над ней бейсбольную биту, и узнала его: тот самый мужчина, которого она встретила на углу у «Фру Хаген». Повинуясь инстинкту следователя, Эллен отметила про себя, что на нем короткая зеленая куртка, черные ботинки и черная вязаная шапка. Первым ударом по голове был поврежден глазной нерв, и Эллен уже не видела ничего, кроме бездонной темноты. «Сорок процентов завирушек выживают, — подумала она. — Я переживу эту зиму». Пальцами она щупала снег, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Следующий удар пришелся по затылку. «Уже недолго», — подумала Эллен. — «Я переживу эту зиму».

«Я переживу эту зиму»

Так рассказчик в романе норвежского писателя детективов ЮНесбё «Красношейка» описывает момент убийства неонацистом женщины-полицейского. По сюжету романа, ячейку неонацистов в Осло контролирует полицейский из убойного, именуемый «Принц», но его коллега Эллен начинает распутывать паутину… Ликвидировав Эллен руками неонациста СверреУльсена, Принц «зачищает» и киллера. У Несбё это описывается так (перевод с норвежского – Алексея Штрыкова):

«Ульсен снова открыл глаза и увидел, как Принц, как в замедленной съемке, развернулся у двери — обеими руками он держал блестящий черный «смит-вессон».

— Сверре!

Из дула вырвалось желтое пламя…».

Стоп. Пока пуля из пистолета Принца летит в голову Ульсена, на которой вытатуировано «SiegHeil», обратим внимание на особенности стиля Несбё, учитывая, конечно, погрешности перевода. Отметим, что стиль вполне соответствует очередной метаморфозе, которую в нынешнее время претерпел детективный жанр. Он стал более, так сказать, кинематографичен. (Кстати, эта одна из причин, почему сейчас многие начинающие писатели детективов или с задатками таковых идут в сценаристы).

Кинематограф – пожалуй, самый тоталитарный вид искусства, фильмы заставляют зрителя видеть образы такими и только такими, какими они даны на экране. Литературное произведение предполагает со-творчество автора и читателя; читатель, открывая книгу, должен со-ображать и во-ображать. Кинематограф же заставляет зрителя исключительно воображать себя в те образы, которые даны и предельно наглядны… Впрочем, мы отвлеклись.

«Ульсен представил себе мать, которая стоит внизу у лестницы. Через мгновение пуля попала ему в лоб, вышла через затылок, через слово «Heil» в татуировке «SiegHeil», пробила деревянную панель облицовки, прошла сквозь утеплитель и застряла во внешней стене. Но в этот момент СверреУльсен был уже мертв».

На первый взгляд, здесь вообще исчезают персонажи, пуля оставляет во тьме выпустившего её убийцу и пробивает голову неонациста, а дальше кажется, что единственным действующим лицом произведения становится эта самая пуля, ведь рассказчик, оставляя позади труп Ульсена, более заинтересован именно пулей, которая пробивает панель, преодолевает утеплитель, а обрывает её путь внешняя стена.

Но видимость дегуманизации рассеивает последнее предложение эпизода: наш взгляд возвращается к СверреУльсену, который, пока мы наблюдали за пулей, умер. Описанный процесс убийства Ульсена-неонациста оживляет Ульсена-человека. С одной стороны, пуля пробивает череп Ульсена-неонациста, но, с другой стороны, полёт пули оказывается зажат между первым и последним предложением описываемого события: «Ульсен представил себе мать, которая стоит внизу у лестницы» и «Но в этот момент СверреУльсен был уже мертв». Да, у него есть мать, сердце которой будет разрываться от осознания гибели сына.

Отметим, что на протяжении развития детективного жанра был выработан поджанр – криминальный детектив, отличающийся тем, что в центре повествования находится не сыщик, не собственно, детектив, — а преступник. Художественный мир криминального детектива – то единственное пространство, где преступник может быть по-настоящему услышан. То единственное место и время, где и когда его могут действительно понять.

Здесь же важно подчеркнуть, что детектив в кинематографе, несмотря на вышесказанное, не вытесняет детектив в литературе (давным-давно ошибочно, но безапелляционно говорили, что кинематограф ликвидирует все театры), но писатели детективов начали всё больше использовать кинематографические приёмы (представляя, что описываемое попадает на экраны). В то же время, литература выигрывает вдвойне: она использует и приёмы сценаристов, и оставляет за собой сугубо словесно-языковые пути к катарсису. Сцену убийства Эллен легко переписать с экрана, но вполне воплотить на экране строчки не реально: «Следующий удар пришелся по затылку. «Уже недолго», — подумала Эллен. — «Я переживу эту зиму».

Нет орхидей для мисс Блэндиш

Точно так, как сейчас детективная литература использует кинематографические приёмы (это своеобразная «возвратка» после массовой экранизации детективных романов), в середине прошлого столетия она обратилась к журналистике. Что, например, представляют собой названия романов Чейза? – Да это же заголовки таблоидов! — «Реквием блондинкам», «Стервятник − птица терпеливая», «Золотым рыбкам негде спрятаться», «Заставьте танцевать мертвеца», наконец, первый роман, благодаря которому англичанин Рене БрабазонРеймонд (настоящее имя Джеймса Чейза) стал известен – «Нет орхидей для мисс Блэндиш».

Криминальная хроника газет. Только – факты и детали. Подробности. Комментарии исключительно экспертов, никаких оценочных суждений самого журналиста. Да, события в детективных романах – выдуманные, хоть и могут основываться на реальных фактах, точнее – описанных в новостях фактах. Это действительно Fiction, но ведь и вся художественная литература – Fiction. Фикции, выдумки описаны у Шекспира, Сервантеса, Достоевского, Толстого и даже, простите за выражение, у соцреалистов. Даже в классической литературе частоэто не просто фикция, чтиво, а – криминальная фикция, криминальное чтиво — crimefiction. Отличие сугубо криминального детектива как поджанра и детектива вообще от «высокой» литературы заключается в том, что он как раз не crimefiction, а PulpFiction (если более точно перевести, получается двойное отстранение от реальности – «бумажное чтиво»). Это классическая газетная криминальная хроника, только – выдуманная. «Она написала убийство».

Именно художественное пространство, созданное имитацией журналистики, стало идеальным местом преступления. В таком пространстве акцент смещается со следователя на преступника, с детектива на убийцу, следователь становится не интересен, интересен – убийца.Шикарный советский фильм «Мираж» по роману Чейза «Весь мир в кармане» заставляет зрителя буквально рыдать над трагической судьбой банды грабителей и убийц. Читатель сочувствует героям, помогающим убийце-шантажисту в романе «Если вам дорога жизнь». Читатель сопереживает герою «К чему эти сказки?» (Шаг за грань»), который вместе с любовницей убивает ее мужа и имитирует ее изнасилование, а в финале…

«Я уверен, что вас отправят в газовую камеру, и не советую строить никаких иллюзий, – он улыбнулся. – А теперь открывайте дверь, пора кончать эту комедию.

Стук повторился, и в следующее мгновение Энсон, не переставая улыбаться, поднес дуло револьвера ко рту. Прогремел выстрел».

Смещение акцента с детектива на преступника происходит весьма ловко – следователь часто и оказывается преступником, а детектив и был убийцей. При этом – «никакой лжи». В дебютном романе Чейза орхидей для мисс Блэндиш действительно нет.

AndThenThereWereNone

Настоящий переворот в развитии детективного жанра, который касается именно этого «опасного поворота» прицела писателя с полицейского на преступника, совершила Агата Кристи. Не случайно несколько лет назад Ассоциация писателей криминального жанра признала лучшим детективом всех времен и народов роман «Убийство Роджера Экройда».

Именно в этом романе писательница впервые в истории сделала самый, так сказать, нечестный ход –в процессе чтения произведения читатель понимает, что убийца… он сам. Использование литературного приёма ненадёжного рассказчика настолько виртуозно, что роман невозможно экранизировать, не потеряв саму суть детективной коллизии. Это принципиально литературное произведение.

Как отмечают некоторые литературоведы, развязка этого романа является сильнейшим шоком для читателя, «потому что читатель детектива естественным образом отождествляет себя с рассказчиком — такова психология чтения беллетристики. И поэтому, когда оказывается, что убийца — рассказчик, у читателя невольно возникает странная, но закономерная мысль: «Оказывается, убийца — это я».

Загадка, положенная в основу романа «Убийство Роджера Экройда», ведёт нас к тайне детективного жанра как такового. Понятия «загадка» и «тайна» в своей сути принципиально антонимичны, несмотря на видимую синонимичность.

Эти два понятия постоянно чередуются в другом, не менее «крутом» романе Агаты Кристи «Десять негритят». Кстати, довольно забавно и показательно, что этот самый продаваемый детективный роман в мире (продано более ста миллионов экземпляров!), подвергся безумной цензуре западной политкорректности уже в самом заголовке. Изначальноеназвание «TenLittleNiggers» заменилина «AndThenThereWereNone», а символами убийства персонажей произведения под ластиком западных цензоров стали фигурки не негритят, а индейцев (видимо, согласно умопомрачительной логике издателей, когда таинственный преступник вслед за убийствами ликвидирует фигурки не негров, а индейцев – это более соответствует мировому гуманизму). Кстати, говоря об экранизации романа, гении западной цензуры умудрились и тут подкорректировать – ряд фильмов по роману вышел… со счастливым финалом! Впрочем, на этом фоне выгодно смотрится знаменитая экранизация Станислава Говорухина, где сохраняется и название, и сюжет, и отлично передана сама атмосфера произведения…

Финальные строчки романа «Десять негритят» следующие: «После шторма на остров приплывут люди, но что они найдут здесь — лишь десять трупов и неразрешимую загадку Негритянского острова». Ванглийскомвариантеэтозвучиттак: «When the sea goes down, there will come from the mainland boats and men. And they will find ten dead bodies and an unsolved problem on Indian Island».Не будем обращать особого внимания на то, что остров изначально не «Indian», а Негритянский, а посмотрим на сочетание «unsolvedproblem», которое перевели на русский как «неразрешимую загадку».  Страницей ранее замечаем следующее: «Я тешил свое самолюбие мыслью изобрести такое преступление, которое никто не сможет разгадать». В английском варианте это звучит так: «It was my ambition to invent a murder mystery that no one could solve». «Мurdermystery». Не просто преступление, а преступление mystery. Это уже не problem, а именно mystery. Не проблема, не загадка, не секрет, а — тайна,мистерия, несмотря на то, что рассказчик употребляет их как синонимы.

Психолог Фёдор Василюк в книге «Психология переживания» отмечает, что «тайна типологически отличается от секрета тем, что в ней скрывается и некоторое содержание, и сам факт его сокрытия, в то время как при секрете известно (или даже нарочито извещается), что нечто скрывается, но неизвестно, что именно».

Узнать, кто убил Роджера Экройда – это разгадать загадку. А понять, почему убийца – это сам читатель произведения «Убийство Роджера Экройда» — это раскрыть тайну. Единственную тайну детективного жанра, который строится на загадках.

Я верю в кошмары

Из курса школьной программы можно выяснить, что основатель детективного жанра – это Эдгар По, а первым детективным произведением называют «Убийство на улице Морг». Но это не совсем соответствует действительности.

Рассказ По опубликован в 1841 году, а произведение, созданное автором из Королевства Пруссии, которое было опубликовано в 1819 году, принято школьными учителями не замечать. В 1818 году в Пруссии Эрнст Теодор Амадей Гофман пишет повесть «DasFräuleinvonScuderi»- «Мадемуазель де Скюдери», которая, как отмечают критики, впервые у романтика Гофмана лишена мистики. Кстати, именно это произведение Гофмана первым было переведено на русский язык.

Сразу же оговоримся. Критики верно угадали, что произошло нечто странное, нестандартное, но «отсутствие мистики» – не совсем точная характеристика. Тут интересно вспомнить не детективные произведения той же Агаты Кристи. Например, рассказ «Дом его грез»:

«Внезапно, без всякого повода, он спросил:

– Вы верите в сны?

– Я верю в кошмары.

Суровая резкость ее тона ошеломила Джона.

– Кошмары, – глуповато повторил он. – Нет, я говорил не о кошмарах».

В рассказе практически нет ничего детективного, но ощущение загадочного убийства, трупа в комнате, улик, ведущих в другую комнату, где капелька крови на письме – очень даже есть. Кошмарного преступления нет, но оно как бы ощущается.

У Гофмана же – нет мистики, но есть мистерия, тайна.

Место преступлений в повести «Мадемуазель де Скюдери» — Франция. При этом основная линия о серийных убийствах в связи с драгоценностями предваряется разветвлением других серийных и заказных убийств. Преступления совершаются с помощью яда.

Интересны «евросоюзные» взаимоотношения персонажей, исходя из их национальностей: «Глазер, немец-аптекарь, лучший химик своего времени, занимался и алхимическими опытами, которыми нередко увлекались люди его ремесла. Он стремился найти философский камень. К нему присоединился итальянец, по имени Экзили. Но последнему алхимия служила только предлогом для других занятий. Он изучал лишь способы варить, смешивать, перегонять ядовитые вещества, с помощью которых надеялся достичь благосостояния, и наконец ему удалось приготовить яд, что не имеет ни запаха, ни вкуса, убивает сразу или постепенно и не оставляет никаких следов в человеческом организме, вводя в заблуждение самых искусных ученых, врачей, которые, не подозревая об отраве, приписывают смерть какой-нибудь естественной причине».

То есть, благородный идеализм немца итальянец превращает в отраву для плоти. Яд, как орудие убийства, выбран неслучайно. Убийство с помощью яда – наиболее плотское убийство, ибо проникает в организм под видом пищи. То, что должно питать плоть – убивает плоть. Яд – это всегда перебор с лекарством. Лечение настолько сильное, что плоть выздоравливает до смерти.

Яд передается от итальянца к французу, который передает его своей возлюбленной, которая становится серийной убийцей. Механизм действий серийника у Гофмана описан предельно точно и просто: «…она отравила сперва своего отца, у которого поселилась и чью старость окружила лицемерной заботливостью, потом — обоих своих братьев и, наконец, сестру: отца — из мести, прочих же — из-за богатого наследства. Судьба многих отравителей являет страшный пример того, как подобные преступления превращаются в непреодолимую страсть. Без всякой цели, ради одного удовольствия, подобно химику, делающему опыты только для забавы, отравители нередко убивали людей, жизнь или смерть которых была им совершенно безразлична. Внезапная смерть нескольких бедняков в больнице Отель-Дье возбудила впоследствии подозрение, что хлеб, который каждую неделю раздавала там Бренвилье, желая служить примером благочестия и добродетели, был отравлен. Точно известно, во всяком случае, было то, что она клала яд в паштеты из голубей и потчевала ими своих сотрапезников».

Описанная автором цепь, по которой передаётся яд и совершаются преступления – эта цепь вычленения детективного жанра из Романтизма. Точно так, как идеализм немца становится в руках итальянца отравой, так и Романтизм превращается в литературно-историческом процессе в детектив. Дело только в том, что у Эдгара По это превращение уже завершилось. Преступление совершено. У Гофмана – началось. С алхимии, результатом которой уже потом станут расчленённые трупы на страницах романов.

Труп Незнакомки

Появление детективного жанра – это десакрализация Романтизма. Это ликвидация тайны, мистерии Романтизма. Мир перестаёт быть таинственным. Тайна Романтизма превращается в загадку для детектива. Волшебства больше нет. Красота возлюбленной романтического героя оказывается ложью. Используя образы Александра Блока, можно сказать, что нет больше Прекрасной Дамы – есть только труп Незнакомки. Романтизм мёртв. Детектив жив.

(Жанру фантастики стоит посвятить отдельную статью, а здесь просто укажем, что фантастика – это «детектив наоборот», т.е. неудачная попытка сделать мир, лишённый волшебства, снова волшебным. Но волшебство фантастики – это постромантическое псевдоволшебство, не красота — а грим трупа).

Мир детектива – это мир «без божества, без вдохновенья, без слёз, без жизни, без любви». И он не может быть другим. Это хорошо иллюстрируют последние строчки стихотворения Юрия Кузнецова:

«Зерно погибло — вырос хлеб вины.

Шумит в ушах бессонница-пшеница.

Но этот мир лишился глубины,

И никому уже он не приснится».

Максим ГАЗИЗОВ

Иллюстрации: theguardian.com

______________________________________________________________________

Присоединяйтесь к МИА Новороссия в Facebook, ВКонтакте, Twitter, Google+, Одноклассники, Feedly и через RSS, чтобы быть в курсе последних новостей.

______________________________________________________________________
Дорогие друзья!

Если вы хотите поддержать коллектив Молодежного Информационного Агентства «НОВОРОССИЯ», просьба отправлять переводы на Яндекс-Кошелек: 410014056051536

Мы благодарим Вас за проявленный интерес и Вашу поддержку!
______________________________________________________________________
comments powered by HyperComments